Неточные совпадения
Вдруг, что ж ты думаешь, Азамат? во мраке слышу, бегает по берегу оврага конь, фыркает, ржет и
бьет копытами о
землю; я узнал голос моего Карагёза; это был он, мой товарищ!..
Около молодого запорожца четверо старых выработывали довольно мелко ногами, вскидывались, как вихорь, на сторону, почти на голову музыкантам, и, вдруг опустившись, неслись вприсядку и
били круто и крепко своими серебряными подковами плотно убитую
землю.
Прохваченная морозом
земля потела и оттаивала на солнце; его косые, румяные лучи
били вскользь по бледной траве; в воздухе чудился легкий треск; ясно и внятно звучали в саду голоса работников.
Батюшки! бубенцы просто ревут за самой нашей спиною, телега гремит с дребезгом, люди свистят, кричат и поют, лошади фыркают и
бьют копытами
землю…
В центре небольшого парка из-под
земли бьет толстая струя рыжевато-мутной воды, распространяя в воздухе солоноватый запах рыбной лавки.
Он пролетел, сопровождаемый тысячеголосым ревом, такой же рев и встречал его. Мчались и еще какие-то экипажи, блестели мундиры и ордена, но уже было слышно, что лошади
бьют подковами, колеса катятся по камню и все вообще опустилось на
землю.
— Казарма — чирей на
земле, фурункул, — видишь? Дерево — фонтан, оно
бьет из
земли толстой струей и рассыпает в воздухе капли жидкого золота. Ты этого не видишь, я — вижу. Что?
— Долой самодержавие! — кричали всюду в толпе, она тесно заполнила всю площадь, черной кашей кипела на ней, в густоте ее неестественно подпрыгивали лошади, точно каменная и замороженная
земля под ними стала жидкой, засасывала их, и они погружались в нее до колен, раскачивая согнувшихся в седлах казаков; казаки, крестя нагайками воздух,
били направо, налево, люди, уклоняясь от ударов, свистели, кричали...
Дьякон все
бил палкой по
земле и кричал, но когда пушка проехала, маленький солдатик, гнилого, грязно-зеленого цвета, ударил его, точно пестом, прикладом ружья по спине...
Вы, князья Мстислав и буй Роман!
Мчит ваш ум на подвиг мысль живая.
И несетесь вы на вражий стан,
Соколом ширяясь сквозь туман,
Птицу в буйстве одолеть желая.
Вся в железе княжеская грудь,
Золотом шелом латинский блещет,
И повсюду, где лежит ваш путь,
Вся
земля от тяжести трепещет.
Хинову вы
били и литву;
Деремела, половцы, ятвяги,
Бросив копья, пали на траву
И склонили буйную главу
Под мечи булатные и стяги.
Кабанов. Нет, постой! Уж на что еще хуже этого. Убить ее за это мало. Вот маменька говорит: ее надо живую в
землю закопать, чтоб она казнилась! А я ее люблю, мне ее жаль пальцем тронуть.
Побил немножко, да и то маменька приказала. Жаль мне смотреть-то на нее, пойми ты это, Кулигин. Маменька ее поедом ест, а она, как тень какая, ходит, безответная. Только плачет да тает, как воск. Вот я и убиваюсь, глядя на нее.
На одном берегу собралось множество народа; некоторые просили знаками наших пристать, показывая какую-то бумагу, и когда они пристали, то корейцы бумаги не дали, а привели одного мужчину, положили его на
землю и начали
бить какой-то палкой в виде лопатки.
Ермак собрался через реки, болота, ручьи, леса, подкрался с казаками, бросился на Маметкула и
побил много татар и самого Маметкула забрал живьем и привез в Сибирь. Тут уж мало немирных татар осталось, а какие не покорялись, на тех Ермак ходил в это лето; и по Иртышу, и по Оби рекам завоевал Ермак столько
земли, что в два месяца не обойдешь.
Он спал на голой
земле и только в сильные морозы позволял себе укрыться на пожарном сеновале; вместо подушки клал под головы́ камень; вставал с зарею, надевал вицмундир и тотчас же
бил в барабан; курил махорку до такой степени вонючую, что даже полицейские солдаты и те краснели, когда до обоняния их доходил запах ее; ел лошадиное мясо и свободно пережевывал воловьи жилы.
Очнувшись, снял он со стены дедовскую нагайку и уже хотел было покропить ею спину бедного Петра, как откуда ни возьмись шестилетний брат Пидоркин, Ивась, прибежал и в испуге схватил ручонками его за ноги, закричав: «Тятя, тятя! не
бей Петруся!» Что прикажешь делать? у отца сердце не каменное: повесивши нагайку на стену, вывел он его потихоньку из хаты: «Если ты мне когда-нибудь покажешься в хате или хоть только под окнами, то слушай, Петро: ей-богу, пропадут черные усы, да и оселедец твой, вот уже он два раза обматывается около уха, не будь я Терентий Корж, если не распрощается с твоею макушей!» Сказавши это, дал он ему легонькою рукою стусана в затылок, так что Петрусь, невзвидя
земли, полетел стремглав.
— Закон! — повторил он презрительно, — он прежде ограбил всех, всю
землю, всё богачество у людей отнял, под себя подобрал, всех
побил, какие против него шли, а потом закон написал, чтобы не грабили да не убивали. Он бы прежде этот закон написал.
Из объяснения его я понял, что, как только у изюбра окрепнут молодые рога (панты), он старается содрать с них кожу, для чего треплет какое-нибудь деревцо. Другой самец, придя на это место, понимает, что это значит. Он начинает злиться, рыть
землю ногами и
бить молодняк рогами.
Лев-бык
бьет двойным копытом, царапает
землю, сердится… но сторожа знают хитрости замков и засовов свободы, которыми он заперт, болтают ему какой-то вздор и держат ключ в кармане… и точка исчезает в океане.
А Платон-то, как драгун свалился, схватил его за ноги и стащил в творило, так его и бросил, бедняжку, а еще он был жив; лошадь его стоит, ни с места, и
бьет ногой
землю, словно понимает; наши люди заперли ее в конюшню, должно быть, она там сгорела.
Часто, отправляясь на Сенную площадь за водой, бабушка брала меня с собою, и однажды мы увидели, как пятеро мещан
бьют мужика, — свалили его на
землю и рвут, точно собаки собаку. Бабушка сбросила ведра с коромысла и, размахивая им, пошла на мещан, крикнув мне...
— Разе это работа, Михей Зотыч? На два вершка в глубину пашут… Тьфу! Помажут кое-как сверху — вот и вся работа. У нас в Чердынском уезде земелька-то по четыре рублика ренды за десятину ходит, — ну, ее и холят. Да и какая
земля — глина да песок. А здесь одна божецкая благодать… Ох,
бить их некому, пшеничников!
Солнечная молонья рассыпается по небу ровно огненными волосами,
бьет по
земле не шибко, а ровно манна небесная сходит, и гром от нее совсем другой…
В самом деле место тут каменистое. Белоснежным кварцевым песком и разноцветными гальками усыпаны отлогие берега речек, а на полях и по болотам там и сям торчат из
земли огромные валуны гранита. То осколки Скандинавских гор, на плававших льдинах занесенные сюда в давние времена образования земной коры. За Волгой иное толкуют про эти каменные громады: последние-де русские богатыри,
побив силу татарскую, похвалялись здесь бой держать с силой небесною и за гордыню оборочены в камни.
— Мало ль на что, — отвечал Стуколов. — Шурфы
бить, то есть пробы в
земле делать,
землю купить, коли помещичья, а если казенная, в Питере хлопотать, чтобы прииск за нами записали… Да и потом, мало ль на что денег потребуется. Золото даром не дается… Зарой в
землю деньги, она и станет тебе оплачивать.
— Ну, в землю-то он тебя не закопает, — усмехнулся Семен Петрович. —
Побить побьет — без этого нельзя, а после все-таки смилуется, потому что ведь одна у него дочь-то. Пожалеет тоже! Своя кровь, свое рожденье! Да и тебя, как видно, он возлюбил…
Один из подводчиков, шедших далеко впереди, рванулся с места, побежал в сторону и стал хлестать кнутом по
земле. Это был рослый, широкоплечий мужчина лет тридцати, русый, кудрявый и, по-видимому, очень сильный и здоровый. Судя по движениям его плеч и кнута, по жадности, которую выражала его поза, он
бил что-то живое. К нему подбежал другой подводчик, низенький и коренастый, с черной окладистой бородой, одетый в жилетку и рубаху навыпуск. Этот разразился басистым, кашляющим смехом и закричал...
Бедные лошади, искусанные в кровь, беспрестанно трясли головами и гривами, обмахивались хвостами и
били копытами в
землю, приводя в сотрясенье все свое тело, чтобы сколько-нибудь отогнать своих мучителей.
Я видел, как приходили крестьянки с ведрами, оттыкали деревянный гвоздь, находившийся в конце колоды, подставляли ведро под струю воды, которая
била дугой, потому что нижний конец колоды лежал высоко от
земли, на больших каменных плитах (бока оврага состояли все из дикого плитняка).
Идет полк с музыкой —
земля под ним дрожит и трясется, идет и
бьет повсюду врагов отечества: турок, немцев, поляков, шведов, венгерцев и других инородцев. И все может понять и сделать русский солдат: укрепление соорудить, мост построить, мельницу возвести, пекарню или баню смастерить.
И тогда уже весь батальон, четыреста человек, стали при каждой команде «стой» изо всех сил
бить прикладами по сухой
земле.
Унтер-офицеры жестоко
били своих подчиненных за ничтожную ошибку в словесности, за потерянную ногу при маршировке, —
били в кровь, выбивали зубы, разбивали ударами по уху барабанные перепонки, валили кулаками на
землю.
И ходят ныне эти господа кабатчики, вроде Тулузова, по всей
земле русской, как богатыри какие; все им прощается:
бей, режь, жги, грабь…
В это мгновение Илюшка прыжком насел на Пашку, повалил его на
землю и принялся отчаянно
бить по лицу кулаками. Он был страшен в эту минуту: лицо покрылось смертельною бледностью, глаза горели, губы тряслись от бешенства. Пашка сначала крепился, а потом заревел благим матом. На крик выбежала молодая сноха Агафья, копавшая в огороде гряды, и накинулась на разбойника Илюшку.
— Какие ж это деньги, — злобно огрызался Егорыч, — за двадцать целковых в месяц муку мученскую принимать… Ах ты, проклятая! — Он
бил ногой в
землю, как яростный рысак. — Деньги… тут не то что сапоги, а пить-есть не на что…
— Я от
земли освободился, — что она? Кормить не кормит, а руки вяжет. Четвертый год в батраки хожу. А осенью мне в солдаты идти. Дядя Михаиле говорит — не ходи! Теперь, говорит, солдат посылают народ
бить. А я думаю идти. Войско и при Степане Разине народ
било и при Пугачеве. Пора это прекратить. Как по-вашему? — спросил он, пристально глядя на Павла.
Лицо станового дрогнуло, он затопал ногами и, ругаясь, бросился на Рыбина. Тупо хлястнул удар, Михаило покачнулся, взмахнул рукой, но вторым ударом становой опрокинул его на
землю и, прыгая вокруг, с ревом начал
бить ногами в грудь, бока, в голову Рыбина.
Эти два богатыря, Герасим и Петр, изнывали от избытка своей силы; как Святогору, грузно им было от их силушки, как от тяжкого бремени. Проработав неделю тяжелую работу, они воскресными вечерами ходили по полям и тосковали. Помню один такой вечер, теплый, с светящимися от невидимой луны облаками. Мы с Петром и Герасимом сидели на широкой меже за лощинкой, они
били кулаками в
землю и говорили...
—
Бьем тебе челом ото всего православного мира, — сказал Годунов с низким поклоном, — а в твоем лице и Ермаку Тимофеевичу, ото всех князей и бояр, ото всех торговых людей, ото всего люда русского! Приими ото всей
земли великое челобитие, что сослужили вы ей службу великую!
— Что ж, ребята, — продолжал Серебряный, — коли
бить врагов
земли Русской, так надо выпить про русского царя!
Им ответ держал премудрый царь: «Я еще вам, братцы, про то скажу: у нас Кит-рыба всем рыбам мать: на трех на китах
земля стоит; Естрафиль-птица всем птицам мати; что живет та птица на синем море; когда птица вострепенется, все синё море всколебается, потопляет корабли гостиные,
побивает суда поморские; а когда Естрафиль вострепещется, во втором часу после полунощи, запоют петухи по всей
земли, осветится в те поры вся
земля…»
Но сильный ветер, безгранично властвуя степью, склоняет до пожелтевших корней слабые, гибкие кусты ковыля, треплет их, хлещет, рассыпает направо и налево,
бьет об увядшую
землю, несет по своему направлению, и взору представляется необозримое пространство, все волнующееся и все как будто текущее в одну сторону.
7) Дичь, летящую прямо от стрелка в равной вышине от
земли с головой охотника, надобно
бить прямо в зад.
Мне случалось
бить столь жирных дупелей, что, когда убьешь его и он ударится о
землю, как мокрая глина, то кожа трескалась на его хлупи.
«У этой плечи мясисты, — будет
землю ногами цеплять; эта ложится — копыто под брюхо кладет и много что чрез годок себе килу намнет; а эта когда овес ест, передней ногою топает и колено об ясли
бьет», — и так всю покупку раскритиковал, и все правильно на мое вышло.
— Он еще издревле мутит
землю Русскую, все под свой римский крыж поддать нас хочет, за то его и
бьют…
Держа в одной руке шлейф и хлыст с лиловым камнем в рукоятке, она гладила маленькой рукой ласково оскаленную морду коня, — он косился на нее огненным глазом, весь дрожал и тихонько
бил копытом по утоптанной
земле.
Острия огней наклонялись к отверстию пещеры; внутри ее тускло блестели разноцветные искры, пятна. Запах воска, теплой гнили и
земли бил мне в лицо, в глазах переливалась, прыгала раздробленная радуга. Все это вызвало у меня тягостное удивление и подавило мой страх.
Палубные пассажиры, матросы, все люди говорили о душе так же много и часто, как о
земле, — работе, о хлебе и женщинах. Душа — десятое слово в речах простых людей, слово ходовое, как пятак. Мне не нравится, что слово это так прижилось на скользких языках людей, а когда мужики матерщинничают, злобно и ласково, поганя душу, — это
бьет меня по сердцу.
С чугунной
земли встают избы придорожных деревень, подкатываются под ноги сердитые, голодные собаки, сторож
бьет в
било и пугливо кричит...
Кузьма, бледный и растрепанный, упирался в
землю ногами и, не имея возможности оборониться руками,
бил своих врагов большой головой.